Christianity’s answers

(Ответ христианства на вечные вопросы жизни)

1. Вопрос: вопрос страдания

Сущность вопроса: за что страдают ужасными муками ни в чем и никак невиновные люди? Если Бог есть, как может Он допускать например такое:

Иван Карамазов – о генерале, растерзавшем ребёнка собаками
Был тогда в начале столетия один генерал, генерал
со связями большими и богатейший помещик, но из таких (правда, и тогда уже,
кажется, очень немногих), которые, удаляясь на покой со службы, чуть-чуть не
бывали уверены, что выслужили себе право на жизнь и смерть своих подданных.
Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал в своем поместье в две тысячи душ,
чванится, третирует мелких соседей как приживальщиков и шутов своих. Псарня с
сотнями собак и чуть не сотня псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дво-
ровый мальчик, маленький мальчик, всего восемь лет, пустил как-то, играя, кам-
нем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. "Почему собака моя любимая охро-
мела?" Докладывают ему, что вот, дескать, этот самый мальчик камнем в нее пус-
тил и ногу ей зашиб. "А, это ты, - оглядел его генерал, - взять его!" Взяли
его, взяли у матери, всю ночь просидел в кутузке, наутро чуть свет выезжает
генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом него приживальщики, соба-
ки, псари, ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впере-
ди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холод-
ный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть,
ребеночка рездевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пик-
нуть... "Гони его!" - командует генерал. "Беги, беги!" - кричат ему псари,
мальчик бежит... "Ату его!" - вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых
собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генера-
ла, кажется, в опеку взяли. Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения
нравственного чувства расстрелять? 
Иван Карамазов – про двадцатитрехлетнего Ришара
Есть у меня одна прелестная брошюрка, перевод с фран-
цузского, о том, как в Женеве, очень недавно, всего лет пять тому, казнили од-
ного злодея и убийцу, Ришара, двадцатитрехлетнего, кажется, малого, раскаявше-
гося и обратившегося к христианской вере пред самым эшафотом. Этот Ришар был
чей-то незаконнорожденный, которого еще младенцем, лет шести, подарили роди-
тели каким-то горным швейцарским пастухам, и те его взрастили, чтоб употреб-
лять в работу. Рос он у них, как дикий зверенок, не научили его пастухи ниче-
му, напротив, семи лет уже посылали пасти стадо, в мокреть и в холод, почти
без одежды и почти не кормя его. И, уж конечно, так делая, никто из них не за-
думывался и не раскаивался, напротив, считал себя в полном праве, ибо Ришар
подарен им был как вещь и они даже не находили необходимым кормить его. Сам
Ришар свидетельствует, что в те годы он, как блудный сын в Евангелии, желал
ужасно поесть хоть того месива, которое давали откармливаемым на продажу
свиньям, но ему не давали даже и этого и били, когда он крал у свиней, и так
провел он все детство свое и всю юность, до тех пор, пока возрос и, укрепив-
шись в силах, пошел сам воровать. Дикарь стал добывать деньги поденною работой
в Женеве, добытое пропивал, жил как изверг и кончил тем, что убил какого-то
старика и ограбил. Его схватили, судили и присудили к смерти. Там ведь не сен-
тиментальничают. И вот в тюрьме его немедленно окружают пасторы и члены разных
Христовых братств, благотворительные дамы и проч. Научили они его в тюрьме чи-
тать и писать, стали толковать ему Евангелие, усовещевали, убеждали, напирали,
пилили, давили и вот он сам торжественно сознается, наконец, в своем преступ-
лении. Он обратился, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки он
удостоился того, что и его озарил господь и послал ему благодать. Все взволно-
валось в Женеве, вся благотворительная и благочестивая Женева. Все, что было
высшего и благовоспитанного, ринулось к нему в тюрьму; Ришара целуют, обнима-
ют: "Ты брат наш, на тебя сошла благодать!" А сам Ришар только плачет в умиле-
нии: "Да, на меня сошла благодать! Прежде я все детство и юность мою рад был
корму свиней, а теперь сошла и на меня благодать, умираю во господе!" - "Да,
да, Ришар, умри во господе, ты пролил кровь и должен умереть во господе. Пусть
ты невиновен, что не знал совсем господа, когда завидовал корму свиней и когда
тебя били за то, что ты крал у них корм (что ты делал очень нехорошо, ибо
красть не позволено), - но ты пролил кровь и должен умереть". И вот наступает
последний день. Расслабленный Ришар плачет и только и делает, что повторяет
ежеминутно: "Это лучший из дней моих, я иду к господу!" - "Да, - кричат пасто-
ры, судьи и благотворительные дамы, - это счастливейший день твой, ибо ты
идешь к господу!" Все это двигается к эшафоту вслед за позорною колесницей, в
которой везут Ришара, в экипажах, пешком. Вот достигли эшафота: "Умри, брат
наш, - кричат Ришару, - умри во господе, ибо и на тебя сошла благодать!" И вот
покрытого поцелуями братьев брата Ришара втащили на эшафот, положили на гиль-
отину и оттяпали-таки ему по-братски голову за то, что и на него сошла благо-
дать.
Иван Карамазов – про чиновника и его жену, которые истязали свою пятилетнюю дочь
Картинки прелестные. Но о детках есть у меня и еще получше, у меня очень, очень много
собрано о русских детках, Алеша. Девчоночку маленькую, пятилетнюю, возненави-
дели отец и мать, "почтеннейшие и чиновные люди, образованные и воспитанные".
Видишь, я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное свойство у многих
в человечестве - это любовь к истязанию детей, но одних детей. Ко всем другим
субъектам человеческого рода эти же самые истязатели относятся даже благо-
склонно и кротко как образованные и гуманные европейские люди, но очень любят
мучить детей, любят даже самих детей в этом смысле. Тут именно незащищенность-
то этих созданий и соблазняет мучителей, ангельская доверчивость дитяти, кото-
рому некуда деться и не к кому идти, - вот это-то и распаляет гадкую кровь ис-
тязателя. Во всяком человеке, конечно, таится зверь, зверь гневливости, зверь
сладострастной распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без удержу,
спущенного с цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печенок
и проч. Эту бедную пятилетнюю девочку эти образованные родители подвергали
всевозможным истязаниям. Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами за
что, обратили все ее тело в синяки; наконец дошли и до высшей утонченности: в
холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и за то, что она не
просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий своим ангельским сном,
еще может в эти лета научиться проситься) - за это обмазывали ей все лицо ее
калом и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла! И эта мать
могла спать, когда ночью слышались стоны бедного ребеночка, запертого в под-
лом месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже
осмыслить, что с ней делается
, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде,
крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, не-
злобивыми, кроткими слезками к "боженьке", чтобы тот защитил его, - понимаешь
ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой божий и смиренный, по-
нимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана!
Без нее, говорят, и
пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для чего по-
знавать это чертово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь весь мир
познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к "боженьке". Я не говорю про
страдания больших, те яблоко съели, и черт с ними, и пусть бы их черт взял, но
эти, эти!
Иван Карамазов – про двадцатитрехлетнего Ришара
Есть у меня одна прелестная брошюрка, перевод с фран-
цузского, о том, как в Женеве, очень недавно, всего лет пять тому, казнили од-
ного злодея и убийцу, Ришара, двадцатитрехлетнего, кажется, малого, раскаявше-
гося и обратившегося к христианской вере пред самым эшафотом. Этот Ришар был
чей-то незаконнорожденный, которого еще младенцем, лет шести, _подарили_ роди-
тели каким-то горным швейцарским пастухам, и те его взрастили, чтоб употреб-
лять в работу. Рос он у них, как дикий зверенок, не научили его пастухи ниче-
му, напротив, семи лет уже посылали пасти стадо, в мокреть и в холод, почти
без одежды и почти не кормя его. И, уж конечно, так делая, никто из них не за-
думывался и не раскаивался, напротив, считал себя в полном праве, ибо Ришар
подарен им был как вещь и они даже не находили необходимым кормить его. Сам
Ришар свидетельствует, что в те годы он, как блудный сын в Евангелии, желал
ужасно поесть хоть того месива, которое давали откармливаемым на продажу
свиньям, но ему не давали даже и этого и били, когда он крал у свиней, и так
провел он все детство свое и всю юность, до тех пор, пока возрос и, укрепив-
шись в силах, пошел сам воровать. Дикарь стал добывать деньги поденною работой
в Женеве, добытое пропивал, жил как изверг и кончил тем, что убил какого-то
старика и ограбил. Его схватили, судили и присудили к смерти. Там ведь не сен-
тиментальничают. И вот в тюрьме его немедленно окружают пасторы и члены разных
Христовых братств, благотворительные дамы и проч. Научили они его в тюрьме чи-
тать и писать, стали толковать ему Евангелие, усовещевали, убеждали, напирали,
пилили, давили и вот он сам торжественно сознается, наконец, в своем преступ-
лении. Он обратился, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки он
удостоился того, что и его озарил господь и послал ему благодать. Все взволно-
валось в Женеве, вся благотворительная и благочестивая Женева. Все, что было
высшего и благовоспитанного, ринулось к нему в тюрьму; Ришара целуют, обнима-
ют: "Ты брат наш, на тебя сошла благодать!" А сам Ришар только плачет в умиле-
нии: "Да, на меня сошла благодать! Прежде я все детство и юность мою рад был
корму свиней, а теперь сошла и на меня благодать, умираю во господе!" - "Да,
да, Ришар, умри во господе, ты пролил кровь и должен умереть во господе. Пусть
ты невиновен, что не знал совсем господа, когда завидовал корму свиней и когда
тебя били за то, что ты крал у них корм (что ты делал очень нехорошо, ибо
красть не позволено), - но ты пролил кровь и должен умереть". И вот наступает
последний день. Расслабленный Ришар плачет и только и делает, что повторяет
ежеминутно: "Это лучший из дней моих, я иду к господу!" - "Да, - кричат пасто-
ры, судьи и благотворительные дамы, - это счастливейший день твой, ибо ты
идешь к господу!" Все это двигается к эшафоту вслед за позорною колесницей, в
которой везут Ришара, в экипажах, пешком. Вот достигли эшафота: "Умри, брат
наш, - кричат Ришару, - умри во господе, ибо и на тебя сошла благодать!" И вот
покрытого поцелуями братьев брата Ришара втащили на эшафот, положили на гиль-
отину и оттяпали-таки ему по-братски голову за то, что и на него сошла благо-
дать. 
Иван Карамазов – про насилие женщин и детей
На глазах-то матерей и составляло главную сла-
дость. Но вот, однако, одна меня сильно заинтересовавшая картинка. Представь:
грудной младенчик на руках трепещущей матери, кругом вошедшие турки. у них за-
теялась веселая штучка: они ласкают младенца, смеются, чтобы его рассмешить,
им удается, младенец рассмеялся. В эту минуту турок наводит на него пистолет в
четырех вершках расстояния от его лица. Мальчик радостно хохочет, тянется ру-
чонками, чтоб схватить пистолет, и вдруг артист спускает курок прямо ему в ли-
цо и раздробляет ему головку... Художественно, не правда ли?
Николай Ставрогин – совратил 10-летнюю девочку

Я вынул часы и посмотрел, который час, было два. У меня начинало биться сердце. Но тут я вдруг опять спросил себя: могу ли остановить? и тотчас же ответил себе, что могу. Я встал и начал к ней подкрадываться. У них на окнах стояло много герани, и солнце ужасно ярко светило. Я тихо сел подле на полу. Она вздрогнула и сначала неимоверно испугалась и вскочила. Я взял ее руку и тихо поцеловал, принагнул ее опять на скамейку и стал смотреть ей в глаза. То, что я поцеловал у ней руку, вдруг рассмешило ее, как дитю, но только на одну секунду, потому что она стремительно вскочила в другой раз, и уже в таком испуге, что судорога прошла по лицу. Она смотрела на меня до ужаса неподвижными глазами, а губы стали дергаться, чтобы заплакать, но все-таки не закричала. Я опять стал целовать ей руки, взяв ее к себе на колени, целовал ей лицо и ноги. Когда я поцеловал ноги, она вся отдернулась и улыбнулась как от стыда, но какою-то кривою улыбкой. Всё лицо вспыхнуло стыдом. Я что-то всё шептал ей.

Когда всё кончилось, она была смущена. Я не пробовал ее разуверять и уже не ласкал ее. Она глядела на меня, робко улыбаясь. Лицо ее мне показалось вдруг глупым. Смущение быстро с каждою минутой овладевало ею всё более и более. Наконец она закрыла лицо руками и стала в угол лицом к стене неподвижно. Я боялся, что она опять испугается, как давеча, и молча ушел из дому. Полагаю, что всё случившееся должно было ей представиться окончательно как беспредельное безобразие, со смертным ужасом. Несмотря на русские ругательства, которые она должна была слышать с пеленок, и всякие странные разговоры, я имею полное убеждение, что она еще ничего не понимала. Наверное ей показалось в конце концов, что она сделала неимоверное преступление и в нем смертельно виновата, — „бога убила“.

В ту ночь я имел ту драку в кабаке, о которой мельком упоминал. Но я проснулся у себя в номерах наутро, меня привез Лебядкин. Первая мысль по пробуждении была о том: сказала она или нет; это была минута настоящего страха, хоть и не очень еще сильного. Я был очень весел в то утро и ужасно ко всем добр, и вся ватага была мною очень довольна. Но я бросил их всех и пошел в Гороховую. Я встретился с нею еще внизу, в сенях. Она шла из лавочки, куда ее посылали за цикорием. Увидев меня, она стрельнула в ужасном страхе вверх по лестнице. Когда я вошел, мать уже хлестнула ее два раза по щеке за то, что вбежала в квартиру „сломя голову“, чем и прикрылась настоящая причина ее испуга. Итак, всё пока было спокойно. Она куда-то забилась и не входила всё время, пока я был. Я пробыл с час и ушел.

К вечеру я опять почувствовал страх, но уже несравненно сильнее. Конечно, я мог отпереться, но меня могли и уличить. Мне мерещилась каторга. Я никогда не чувствовал страху и, кроме этого случая в моей жизни, ни прежде, ни после ничего не боялся. И уж особенно Сибири, хотя и мог быть сослан не однажды. Но в этот раз я был испуган и действительно чувствовал страх, не знаю почему, в первый раз в жизни,— ощущение очень мучительное. Кроме того, вечером, у меня в номерах, я возненавидел ее до того, что решился убить. Главная ненависть моя была при воспоминании об ее улыбке. Во мне рождалось презрение с непомерною гадливостью за то, как она бросилась после всего в угол и закрылась руками, меня взяло неизъяснимое бешенство, затем последовал озноб; когда же под утро стал наступать жар, меня опять одолел страх, но уже такой сильный, что я никакого мучения не знал сильней.

Я решился всё покончить, отказаться от квартиры и уехать из Петербурга. Но когда я пришел, чтоб отказаться от квартиры, я застал хозяйку в тревоге и в горе: Матреша была больна уже третий день, каждую ночь лежала в жару и ночью бредила. Разумеется, я спросил, об чем она бредит (мы говорили шепотом в моей комнате). Она мне зашептала, что бредит „ужасти“: „Я, дескать, бога убила“. Я предложил привести доктора на мой счет, но она не захотела: „Бог даст, и так пройдет, не всё лежит, днем-то выходит, сейчас в лавочку сбегала“. Я решился застать Матрешу одну, а так как хозяйка проговорилась, что к пяти часам ей надо сходить на Петербургскую, то и положил воротиться вечером.

Я пообедал в трактире. Ровно в пять с четвертью воротился. Я входил всегда с своим ключом. Никого, кроме Матрещи, не было. Она лежала в каморке за ширмами на материной кровати, и я видел, как она выглянула; но я сделал вид, что не замечаю. Все окна были отворены. Воздух был тепл, было даже жарко. Я походил по комнате и сел на диван. Всё помню до последней минуты. Мне решительно доставляло удовольствие не заговаривать с Матрешей. Я ждал и просидел целый час, и вдруг она вскочила сама из-за ширм. Я слышал, как стукнули ее обе ноги об пол, когда она вскочила с кровати, потом довольно скорые шаги, и она стала на пороге в мою комнату. Она глядела на меня молча. В эти четыре или пять дней, в которые я с того времени ни разу не видал ее близко, действительно очень похудела. Лицо ее как бы высохло, и голова, наверно, была горяча. Глаза стали большие и глядели на меня неподвижно, как бы с тупым любопытством, как мне показалось сначала. Я сидел в углу дивана, смотрел на нее и не трогался. И тут вдруг опять я почувствовал ненависть. Но очень скоро заметил, что она совсем меня не пугается, а, может быть, скорее в бреду. Но она и в бреду не была. Она вдруг часто закивала на меня головой, как кивают, когда очень укоряют, и вдруг подняла на меня свой маленький кулачок и начала грозить им мне с места. Первое мгновение мне это движение показалось смешным, но дальше я не мог его вынести: я встал и подвинулся к ней. На ее лице было такое отчаяние, которое невозможно было видеть в лице ребенка. Она всё махала на меня своим кулачонком с угрозой и всё кивала, укоряя. Я подошел близко и осторожно заговорил, но увидел, что она не поймет. Потом вдруг она стремительно закрылась обеими руками, как тогда, отошла и стала к окну, ко мне спиной. Я оставил ее, воротился в свою комнату и сел тоже у окна. Никак не пойму, почему я тогда не ушел и остался как будто ждать. Вскоре я опять услышал поспешные шаги ее, она вышла в дверь на деревянную галерею, с которой и был сход вниз по лестнице, и я тотчас побежал к моей двери, приотворил и успел еще подглядеть, как Матреша вошла в крошечный чулан вроде курятника, рядом с другим местом. Странная мысль блеснула в моем уме. Я притворил дверь — и к окну. Разумеется, мелькнувшей мысли верить еще было нельзя; „но однако“ .. (Я все помню).

Через минуту я посмотрел на часы и заметил время. Надвигался вечер. Надо мною жужжала муха и всё садилась мне на лицо. Я поймал, подержал в пальцах и выпустил за окно. Очень громко въехала внизу во двор какая-то телега. Очень громко (и давно уже) пел песню в углу двора в окне один мастеровой, портной. Он сидел за работой, и мне его было видно. Мне пришло в голову, что так как меня никто не повстречал, когда я входил в ворота и подымался по лестнице, то, конечно, не надо, чтобы и теперь повстречали, когда я буду сходить вниз, и я отодвинул стул от окна. Затем взял книгу, но бросил и стал смотреть на крошечного красненького паучка на листке герани и забылся. Я всё помню до последнего мгновения.

Я вдруг выхватил часы. Прошло двадцать минут с тех пор, как она вышла. Догадка принимала вид вероятности. Но я решился подождать еще с четверть часа. Приходило тоже в голову, не воротилась ли она, а я, может быть, прослышал; но этого не могло и быть: была мертвая тишина, и я мог слышать писк каждой мушки. Вдруг у меня стало биться сердце. Я вынул часы: недоставало трех минут; я их высидел, хотя сердце билось до боли. Тут-то я встал, накрылся шляпой, застегнул пальто и осмотрелся в комнате, все ли на прежнем месте, не осталось ли следов, что я заходил? Стул я придвинул ближе к окну, как он стоял прежде. Наконец, тихо отворил дверь, запер ее моим ключом и пошел к чуланчику. Он был приперт, но не заперт, я знал, что он не запирался, но я отворить не хотел, а поднялся на цыпочки и стал глядеть в щель. В это самое мгновение, подымаясь на цыпочки, я припомнил, что когда сидел у окна и смотрел на красного паучка и забылся, то думал о том, как я приподымусь на цыпочки и достану глазом до этой щелки. Вставляя здесь эту мелочь, хочу непременно доказать, до какой степени явственно я владел моими умственными способностями. Я долго глядел в щель, там было темно, но не совершенно. Наконец я разглядел, что было надо… все хотелось совершенно удостовериться.

Я решил наконец, что мне можно уйти, и спустился с лестницы. Я никого не встретил. Часа через три мы все, без сюртуков, пили в номерах чай и играли в старые карты, Лебядкин читал стихи.

Но часов уже в одиннадцать прибежала Дворникова девочка от хозяйки, с Гороховой, с известием ко мне, что Матреша повесилась. Я пошел с девочкой и увидел, что хозяйка сама не знала, зачем посылала за мной. Она вопила и билась, была кутерьма, много народу, полицейские. Я постоял в сенях и ушел.

Сегодня – детская порнография в TOR (в открытом доступе!)

Например: Psychiatrist is jailed for running website dedicated to child abuse

Сегодня – торгорвля людьми

https://en.wikipedia.org/wiki/Global_Slavery_Index

Ответы:

  1. Ответ Зосимы на вопрос за что умирают неповинные младенцы:

– Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только месяцев и три бы годика ему… Трех первых схоронила я, не жалела я их очень-то, а этого последнего схоронила и забыть его не могу…

-Вот что, мать, – проговорил старец, – однажды древний великий святой увидел во храме такую же как ты плачущую мать и тоже по младенце своем, по единственном, которого тоже призвал господь. “Или не знаешь ты, сказал ей святой, сколь сии младенцы пред престолом божиим дерзновенны? Даже и нет никого дерзновеннее их в царствии небесном: Ты, господи, даровал нам жизнь, говорят они богу, и только лишь мы узрели ее, как ты ее у нас и взял назад. И столь дерзновенно просят и спрашивают, что господь дает им немедленно ангельский чин. А посему, молвил святой, и ты радуйся, жено, а не плачь, и твой младенец теперь у господа в сонме ангелов его пребывает“. Вот что сказал святой плачущей жене в древние времена. Был же он великий святой и неправды ей поведать не мог. Посему знай и ты, мать, что и твой младенец наверно теперь предстоит пред престолом господним, и радуется и веселится, и о тебе бога молит. А потому и ты плачь, но радуйся.

Братья Карамазовы, Достоевский

2. Ответ в Библии на вопрос страдания неповинных людей:

На все промысел Божий: Книга Иова. (Или Достоевский: почти любое произведение)

3. Ответ Алеши Карамазова:

– И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласи-
лись бы сами принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученно-
го, а приняв, остаться навеки счастливыми?
– Нет, не могу допустить. Брат, – проговорил вдруг с засверкавшими глазами
Алеша, – ты сказал сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло бы и
имело право простить? Но существо это есть, и оно может все простить, всех и
вся _и за все_, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за все.
Ты забыл о нем, а на нем-то и созиждается здание, и это ему воскликнут: “Прав
ты, господи, ибо открылись пути твои”.

Братья Карамазовы, Достоевский

2. Вопрос: вопрос равнодушия

Суть вопроса: Да, мир полон стараданий, но есть и много позитивных и приятных вещей, почему бы не сконцентрироваться на них? Или иначе: Почему смысл жизни не может быть в получении удовольствия и наслаждении жизнью? (смотри Гедонизм, Эпикурейство)

Ответ: Доказательство от противного: Пусть смысл жизни в получении удовольствия и наслаждения различными благами. Здесь люди деляется на две группы:

  1. Те у которых есть ресурсы и возможность получения удовольствия и наслаждения: деньги, устойчивая психика, родственники, друзья
  2. Те у которых нет достаточных условий жизни, чтобы получать удовольствие доступное первой группе.

Существование второй группы уже показывает противоречие, потому что если это истина, то мир бессмысленен и жесток, ибо страдание становится бессмысленным и единственным разумным выходом будет самоубийство, единственное освобождение от страданий.

Wenn nicht der nächste und unmittelbare Zweck unsers Lebens das Leiden ist; so ist unser
Daseyn das Zweckwidrigste auf der Welt. Denn es ist absurd, anzunehmen, daß der
endlose, aus der dem Leben wesentlichen Noth entspringende Schmerz, davon die Welt
überall voll ist, zwecklos und rein zufällig seyn sollte. Jedes einzelne Unglück erscheint zwar als eine Ausnahme; aber das Unglück überhaupt ist die Regel.

Schopenhauer: Parerga und Paralipomena, Kapitel XII, Nachträge zur Lehre vom Leiden der Welt.

Существование второй группы несомненно и представлено в ужасающих формах (см. вопрос 1)

3. Вопрос: вопрос атеизма

Суть вопроса: почему атеисты не могут быть правы?

Ответ: Потому что разум не может дать ответ на вопрос что есть зло а что добро.

Потому что они не могут дать ответ на вопрос о страданиях мира (см. вопрос 1)

— Напротив, полный атеизм почтеннее светского равнодушия, — прибавил он весело и простодушно.

— Ого, вот вы как.

— Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры (там перешагнёт ли её, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха.

— Однако вы… вы читали Апокалипсис?

— Читал.

— Помните ли вы: «Ангелу Лаодикийской церкви напиши…»?

— Помню. Прелестные слова.

— Прелестные? Странное выражение для архиерея, и вообще вы чудак… Где у вас книга? — как-то странно заторопился и затревожился Ставрогин, ища глазами на столе книгу, — мне хочется вам прочесть… русский перевод есть?

— Я знаю, знаю место, я помню очень, — проговорил Тихон.

— Помните наизусть? Прочтите!..

Он быстро опустил глаза, упёр обе ладони в колени и нетерпеливо приготовился слушать. Тихон прочёл, припоминая слово в слово: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: сие глаголет Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ни холоден, ни горяч; о если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тёпл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чём не имею нужды; а не знаешь, что ты жалок, и беден, и нищ, и слеп, и наг…»

Бесы, Достоевский

Или посмотрим на Кириллова из Бесов Достоевского:

– В кого? В Него? Слушай, – остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой. – Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: “будешь сегодня со мною в раю”. Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека – одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?

– Это другой оборот дела. Мне кажется, у вас тут две разные причины смешались; а это очень неблагонадежно. Но позвольте, ну, а если вы бог? Если кончилась ложь, и вы догадались, что вся ложь оттого, что был прежний бог.

– Наконец-то ты понял! – вскричал Кириллов восторженно.- Стало быть, можно же понять, если даже такой как ты понял! Понимаешь теперь, что всё спасение для всех – всем доказать эту мысль. Кто докажет? Я! Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал – есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь – ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны, потому что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия, и своевольничал с краю, как школьник. Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека… Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасет всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Я три года искал аттрибут божества моего и нашел: аттрибут божества моего – Своеволие! Это всё, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою.

Бесы

Аргументация следующая:

КИРИЛЛОВ:

Бога нет => На земле всем управляют законы природы => Христос не бог и законы природы его не пожалели. Они заставили его умереть за ложь => Вся планета стоит на лжи и глупой насмешке => Жить не стоит, надо убить себя

ВЕРХОВЕНСКИЙ:

Ну а если вы бог?

КИРИЛЛОВ:

Я бог => Спасение для всех это всем доказать и показать эту мысль => Я это понял первым и я поэтому должен эту мысль доказать иначе кто начнет и докажет? => Я спасу всех, это переродит люей в следующем поколении физически, ибо в теперешнем виде им нельзя существовать

4. Вопрос: вопрос отсутствия чудес

Суть вопроса: Почему в реальности практически нет настроящих чудес?

Ответ:

Потому что иначе человек был бы порабощен чудом, свобода человека важнее. Этим же искушал Иисуса дьявол в пустыне. Подробнее см. Великий Инквизитор:

А между тем если было когда-нибудь на земле совершено настоящее громовое чудо, то это в тот день, в день этих трех искушений. Именно в появлении этих трех вопросов и заключалось чудо. Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в книги, и для этого собрать всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих, всю будущую историю мира и человечества, — то думаешь ли ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены тебе тогда могучим и умным духом в пустыне? Уж по одним вопросам этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело не с человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным. Ибо в этих трех вопросах как бы совокуплена в одно целое и предсказана вся дальнейшая история человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле. Тогда это не могло быть еще так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда прошло пятнадцать веков, мы видим, что всё в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего нельзя более.

Великий Инквизитор, Братья Карамазовы

5. Todo:

См. Достоевский “Бесы”